Georgy Ivanov’s Personality and Work in Igor Melamed’s Reception
Georgy Ivanov’s Personality and Work in Igor Melamed’s Reception
1 Поэзия Игоря Сунеровича Меламеда (1961–2014) сегодня почти не исследована. Влияние Г. Иванова на его стихи не исследовано тем более, хотя показательно, что практически каждый, кто писал что-либо о Меламеде, не мог не коснуться вопроса о том, насколько близок ему Г. Иванов, или невольно о последнем упомянуть. Так, К. Кравцов сопоставляет их по принципу отношения к поэтической традиции: «…Об этом и пытался напомнить Игорь, утверждая в своих стихах и обосновывая теоретически свою верность поэтической традиции, которая суть передача. Сохранение “драгоценного знанияˮ, как определял поэзию Георгий Иванов…» [1]. Вскользь о сходстве их поэтики замечает Виктор Куллэ: «Поминаемая Меламедом в связи с “Посмертным дневником” Георгия Иванова “безыскусность после “искусства” служит, пожалуй, наиболее точным определением его собственной поэтики» [2]. Е.А. Иванова называет Иванова, наряду с другими, его учителем [3]. Впрочем, А.Э. Скворцов, напротив, предполагает, что “творчество Иванова вряд ли было ему близко в целомˮ [4]. Неоднозначность позиций литературоведов, таким образом, свидетельствует об актуальности и значимости данной проблемы, ведь оснований для выстраивания поэтической генеалогии “Иванов–Меламедˮ более чем достаточно: в книге статей и эссе Меламеда “О поэзии и поэтахˮ (2014) имя Г. Иванова упоминается более 18 раз.
2 Из эссе и статей И. Меламеда можно заключить, что у них с Г. Ивановым довольно сходные требования к поэзии. Сближали их и “переводческиеˮ предпочтения: и Иванов, и Меламед оставили свой след в русской литературе как переводчики поэтов “озерной школыˮ. И. Меламедом были переведены баллады С.Т. Кольриджа и поэзия У. Вордсворта; в период реализации горьковского проекта “Всемирная литератураˮ Г. Иванов также выполнил перевод нескольких стихотворений Вордсворта и поэмы Кольриджа “Кристабельˮ, которым чрезвычайно дорожил и в эмиграции1. Выбор Иванова не был случайным: по словам В. Крейда, его во многом предопределили особенности его собственной поэзии того периода [6, с. 132–133]. Примерно то же самое говорят и современники Меламеда о соотношении его стихов и данного переводческого проекта [7, с. 27].
1. В. Крейд обращает внимание на следующий фрагмент письма Г. Иванова главному редактору “Нового журналаˮ М. Карповичу, написанного в конце ноября 1953 г.: «“Кристабель” вещь первоклассная (не говорю уж о самом Кольридже, – первоклассная как передача его). Чтобы дать Вам понятие о качестве перевода, прилагаю заключение, оставшееся нетронутым, как было, и которое М. Лозинский, прочтя, развел руками: я бы так перевести не мог». Цит. по: [5, с. 92–93].
3 Отсылки Меламеда к Иванову в книге статей и эссе “О поэзии и поэтахˮ свидетельствуют о практически безоговорочном признании авторитета последнего. Показателен следующий фрагмент, где Иванов как творец “совершенных произведенийˮ назван в одном ряду с Пушкиным: «Но рассуждения Ильина о “пророческом призванииˮ художника крайне сомнительны… Совершенное произведение самодостаточно. Георгий Иванов, например, ничему, кроме гармонии, не служил, и пророческим призванием себя не обременял. А что и Пушкин “нимало не претендовал на “важный чин” пророкаˮ, довольно убедительно доказал Ходасевич» [8, с. 79]. В другой работе Меламед еще красноречивее заявляет о своих литературных предпочтениях: «Отсутствие просветления – в смысле благословения Божьего мира, каким бы ужасным и невыносимым он порой ни казался, – может быть уделом и выдающегося творчества… Такова – за редкими исключениями – великая поэзия Георгия Иванова2, “в которой отразился век, и современный человек изображен довольно верно…”» [8, с. 145–146]. Очередное сопоставление с Пушкиным снова говорит само за себя.
2. Курсив мой. – А.С.
4 В статьях И. Меламеда Г. Иванов дает о себе знать даже там, где подобное появление не может быть обусловлено, казалось бы, ничем – кроме ощущения абсолютной созвучности установок. Создается впечатление, что Иванов для Меламеда не просто поэт: с повышенным вниманием последний прислушивается и к литературно-критическим, и к мировоззренческим замечаниям негласного лидера “Парижской нотыˮ. Так, чрезвычайно важными и, по-видимому, резонирующими с собственным мировидением становятся для Меламеда замечания Иванова о Блоке [8, с. 66], о Мандельштаме [8, с. 91, 93], о природе таланта [8, с. 38], об отношении Пушкина к взаимосвязи “поэт и толпаˮ [8, с. 114–115]… Ссылается Меламед на Иванова и там, где логика текста этого совершенно не предполагает: «Иногда кажется, что Блажеевский живет в эфемерном мире, в котором, как сказал Георгий Иванов, “всё – потеря и урон”» [8, с. 142]. В приведенном фрагменте Меламед цитирует стихотворение “Зима идет своим порядком…ˮ, включенное в ивановский “Дневникˮ. Возможно, именно отсюда урон – довольно редко употребляемое и сегодня в некоторых словарях сопровождающееся пометой “книжн.ˮ слово – попадает в стихотворение самого Меламеда:
5 …Вокруг – такая тишь, которая уже не связывает с миром, а исподволь сулит разлуку и урон.
6 Неужто оттого я так немного значу, что плачу посреди утрат и похорон я только о себе, когда о ком-то плачу?.. [9, с. 50]
7 Потеря Иванова, в свою очередь, становится здесь более “книжнойˮ утратой.
8 Присутствует в статьях Меламеда фрагмент, побудивший А.Э. Скворцова сделать вывод о том, что эстетика Иванова не была ему близка (дословную цитату данного суждения см. выше). Текст этот следующий: «В двадцатые годы некоторые эмигрантские критики объявили Ходасевича наследником Блока, в чем поспешил ему отказать Георгий Иванов. Усмотрев в “совершеннейших ямбахˮ Ходасевича отсутствие любви, скуку и презрение к миру, Иванов иронически вопрошал: “Какую “радость” несет его песня?ˮ. …этим своим приговором Иванов невольно “высекˮ собственную будущую поэзию. И ему впоследствии стало “гадко в этом мире гадкомˮ и “скучно, скучно до одуреньяˮ, и в его стихах в конце концов прорвалась “накипевшая за годы злость, сводящая с умаˮ.
9 Благодатная русская поэзия началась с гимна Творцу в державинской оде “Богˮ. Ровно через полтора столетия в страшных и совершенных стихах Георгий Иванов скажет: “Хорошо, что Бога нетˮ. Однако мы не верим Иванову, и не только оттого, что это “говорит безумец в сердце своемˮ. И обнадеживает нас даже не глубина метафизического отчаянья поэта, а удивительная гармония этих стихов, сама по себе убеждающая, что Бог – есть» [8, с. 77–78].
10 Если и присутствует в данном фрагменте некое осуждение Г. Иванова со стороны автора, то исключительно религиозно-философского характера (кощунстваˮ). К поэзии Иванова, напротив, у Меламеда претензий нет: более того, именно стихи “примиряютˮ критика с ивановскими приступами отчаяния. Его заслугу Меламед видит как раз в том, что “дисгармоничную действительностьˮ Иванов “умел изображать гармоническими средствамиˮ [8, с. 56]. Интересно, что, вопреки декларируемому автором неприятию безысходной интонации поздних стихов Г. Иванова, стихи самого Меламеда критики и литературоведы склонны характеризовать практически в тех же самых категориях: так, анализируя “Городские ямбыˮ Меламеда, В. Куллэ замечает: «Невольная, скорее всего, перекличка с “совершенными и страшными” (Меламед) стихами Георгия Иванова обнажает здесь одновременно силу и слабость авторской позиции...» [2]. Е.А. Иванова прямо называет его “поэтом катастрофического сознанияˮ: “Игорь Меламед был поэтом катастрофического сознания, а его лирический герой — подлинно трагическим героем. Каждое стихотворение было для него в каком-то смысле последнимˮ [3]. О катастрофичности сознания Г. Иванова уже говорили не раз – например, А.Ю. Арьев [10, с. 172, 174].
11 Вместе с тем гораздо отчетливее “родствоˮ художественных миров Иванова и Меламеда проступает в стихах последнего – в их интонации, стилевой манере, текстовых, мотивных, образных параллелях... Как отмечал И.В. Фоменко, “цитата – это возможность диалога с другими текстами, диалога, который обогащает авторское высказывание за счет цитируемого текстаˮ [11, с. 508]. Эту же мысль развивает Н.В. Налегач, понимая под поэтическим диалогом в том числе и “форму обращения в пределах произведения к опыту другого поэтаˮ [12, с. 6]. Исходя из указанных предпосылок, попытаемся проследить, как часто и какими средствами И. Меламед в своих стихах обращается к опыту Г. Иванова.
12 Особенно интересным с точки зрения диалога с Ивановым представляется стихотворение Меламеда “Два голосаˮ 1988 г.:
13 “Бог даст, и ты покинешь эту явь, как милое, но скудное предместье иного града, лучшего…ˮ – “Оставь! Ещё никто блаженного известья не подавал оттуда никому…ˮ – “Увы, не сообщаются сосуды. Бог даст, и ты покинешь эту тьму…ˮ – “Ещё никто не присылал оттуда ни голубя, ни голоса… Дыряв его челнок…ˮ – “Но сказано ж: не весь я… И надобности нет в поводырях…ˮ – “Ещё никто ни ласточкой, ни вестью оттуда не выпархивал…ˮ – “И что ж?..ˮ – “Ни отклика, ни смутного глагола. Всё ненавистней слабых пальцев дрожь. Всё нестерпимей привкус валидола…ˮ [9, с. 88].
14 Хотя, по мнению В. Куллэ, стихотворение “Два голоса” “апеллирует к диалогизму Бродского 60-х годовˮ [2], гораздо более очевидна, как представляется, параллель с известным стихотворением из ивановского “Дневникаˮ:
15 – Когда-нибудь, когда устанешь ты, Устанешь до последнего предела... – Но я и так устал до тошноты, До отвращения... – Тогда другое дело. Тогда – спокойно, не спеша проверь Все мысли, все дела, все ощущенья, И если перевесит отвращенье –
16 Завидую тебе: перед тобою дверь Распахнута в восторг развоплощенья [13, с. 435].
17 Как и Г. Иванов, Меламед моделирует ситуацию диалога, причем в обоих стихотворениях лирический герой и его собеседник перебивают друг друга, благодаря чему тексты максимально приближаются к естественной речи. Стихотворения имеют одинаковые ритм и интонацию; в обоих предметом обсуждения становится смерть лирического героя: если герой Г. Иванова видит в ней избавление от “тошнотыˮ жизни, то герой Меламеда страшится небытия (Всё ненавистней слабых пальцев дрожь. / Всё нестерпимей привкус валидолаˮ). Если собеседником героя Иванова может выступать Бог (поскольку завидует его смертности), то о собеседнике героя Меламеда этого сказать нельзя, т.к. его первая реплика начинается с характерного для разговорной речи оборота “Бог дастˮ. По-видимому, стихотворение И. Меламеда может представлять диалог лирического героя с самим собой, восходящий к диалогизму расщепленного сознания некоторых героев Достоевского, подробно рассмотренному М. Бахтиным [14, с. 309–360], когда “слово о себе героя строится под непрерывным воздействием чужого слова о немˮ [14, с. 313]. Функцию подобного автодиалога [15, с. 53]. Бахтин определяет следующим образом: он “позволяет заместить своим собственным голосом голос другого человекаˮ [14, с. 322]. Поскольку герой Меламеда рассуждает о предмете, болезненном для него (смерть), можно предположить, что перебивающие друг друга реплики отражают борьбу скепсиса и надежды, которая происходит в его душе. В то же время очевидная отсылка к стихотворению Г. Иванова может означать и сознательную установку на диалог с поэтом-эмигрантом.
18 Перекликаются также, по-видимому, и следующие стихотворения поэтов:
19 В эту полночь, в эту вьюгу долго, долго снится мне, как по замкнутому кругу бродят стрелки в тишине.
20 Как из плоского бутона две безумные пчелы тяжело и монотонно время пить обречены.
21 Собирать с минуты влажной смертоносный свой нектар. И накапливать протяжный, оглушительный удар [9, с. 58].
22 Где-то белые медведи На таком же белом льду Повторяют “буки-ведиˮ, Принимаясь за еду.
23 Где-то рыжие верблюды На оранжевом песке Опасаются простуды, Напевая “бре-ке-кеˮ.
24 Все всегда, когда-то, где-то Время глупое ползет. Мне шестериком карета Ничего не привезет [13, с. 357].
25 Как видно из сопоставления, стихотворение Меламеда содержит метрическую цитату из стихотворения Г. Иванова, что подтверждается и некоторыми другими особенностями: в обоих текстах поэты обращаются к анималистическим образам (пчелы, медведи, верблюды), и в обоих случаях образы зверей носят условный характер, т.к. необходимы авторам только для того, чтобы выразить свои отношения со временем. И Иванов, и Меламед подчеркивают его медленное течение (тяжело и монотонно / время пить обреченыˮ время глупое ползетˮ). Показательно, что оба поэта при этом обращаются к хронотопу зимы (в эту полночь, в эту вьюгуˮ белые медведи / на таком же белом льдуˮ), которая ассоциируется у них с замедленным течением времени. Однако оба поэта представляют вниманию читателя также хронотоп, контрастирующий с первым, словно подчеркивая абсолютность и повсеместность данного ощущения: у Меламеда смещение пространственно-временных планов происходит во сне; у Иванова подчеркивается намеренная случайность подобного выбора (где-тоˮ). В то же время важно отметить различия: если у Иванова доминирующим настроением оказывается скука, на что указывает эпитет глупоеˮ, применяемый по отношению ко времени, – то Меламед делает акцент на его разрушительной природе (и накапливать протяжный, / оглушительный ударˮ). Понимать природу данного удара можно двояко: это либо удар часов (поскольку пчелы ассоциируются у лирического героя со стрелками, которые “копятˮ его в течение часа), либо удар, который однажды преподнесет герою время, когда истечет срок его жизни (не зря нектар “пчелˮ назван смертоноснымˮ). Стихотворение Меламеда написано в характерной для Г. Иванова манере, когда последнее четверостишие внезапно придает предшествующему тексту иное – обычно трагическое – звучание. Данный прием в порядке вольной ассоциации можно соотнести с известным предположением Элиота о том, что “прошлое точно так же видоизменяется под воздействием настоящего, как настоящее испытывает направляющее воздействие прошлогоˮ [16, с. 159]. В то же время он коррелирует со спецификой поэзии как таковой, для которой характерен “возвратˮ к предшествующему тексту, как отметил, ориентируясь на этимологию, Р. Якобсон: “существо поэтической техники состоит в периодических возвратах, и это проявляется на каждом уровне языкаˮ [17, с. 99].
26 В третьем стихотворении триптиха Меламеда “Городские ямбыˮ также можно различить ивановскую интонацию (ниже приводится фрагмент):
27 И падает холодный отблеск синий на нашу жизнь, на всё, что мы любили. И медленно ложится чёрный иней на парапеты и автомобили [9, с. 124].
28 Синий и черный – наиболее характерные для поэзии Иванова цвета, а иней представляет собой “снежную кристаллическую массу, образующуюся из водяных паров воздуха и оседающую тонким слоем на охлажденных предметахˮ [18, с. 312]. Снег же, по замечанию исследователей, является словом, чрезвычайно частотным в творчестве Г. Иванова [19, с. 58]. Приведенный фрагмент может отсылать к стихотворению Иванова “Теплый ветер веет с юга…ˮ: Заметает быстро вьюга / Все, что в мире ты любилˮ [13, с. 263], – однако более вероятной представляется отсылка к следующему тексту:
29 От синих звезд, которым дела нет До глаз, на них глядящих с упованьем, От вечных звезд – ложится синий свет Над сумрачным земным существованьем.
30 И сердце беспокоится. И в нем – О, никому на свете незаметный – Вдруг чудным загорается огнем Навстречу звездному лучу – ответный.
31 И надо всем мне в мире дорогим Он холодно скользит к границе мира, Чтобы скреститься там с лучом другим, Как золотая тонкая рапира [13, с. 292].
32 Следующее стихотворение И. Меламеда также, по-видимому, содержит множество отсылок к поэзии Г. Иванова:
33 Только спать, забывши обо всём. Задушить последние желанья. Сладко ли тому, кто в мире сём родился в эпоху умиранья?
34 Ни о чём не думать – только спать, ничего не видя и не помня. Погружаясь в ночь, воображать бурые кладбищенские комья.
35 И в каком-то самом давнем сне изумиться: Боже, неужели летним днём на маленьком коне это я кружусь на карусели?.. [9, с. 127]
36 Стихотворение начинается в характерной для Иванова манере, словно бы не с начала (стихотворений, начинающихся со слова “толькоˮ у него целых три). В приведенном фрагменте различимы отсылки к следующим строчкам Г. Иванова: Так и надо – навсегда уснуть, / Больше ничего не надоˮ [13, с. 256]; Иль просто – лечь в холодную кровать, / Закрыть глаза и больше не проснуться...ˮ [13, с. 280]; Ничего, как жизнь, не зная, / Ничего, как смерть, не помняˮ [13, с. 257]; В озере купаться – Как светла вода! / – И не просыпаться / Больше никогдаˮ [13, с. 416]. “Умираньеˮ, возникшее в стихотворении Меламеда, также не может не быть отсылкой к позднему творчеству Иванова, сделавшего умирание основной темой своей эмигрантской лирики (сначала метафорически – под влиянием ностальгических настроений, а затем буквально – в цикле “Посмертный дневникˮ).
37 Созвучность поздних стихов Меламеда с “Посмертным дневникомˮ Иванова неслучайна: в 1999 г. поэт пережил тяжелую травму позвоночника и оказался прикованным к постели, постоянно испытывая сильную боль. Сосредоточенность на собственных ощущениях и буквальное проживание каждого мгновения как очередного этапа продвижения к смерти сближают лирического героя поздних стихов Меламеда с умирающим героем “Посмертного дневникаˮ. По словам исследователей, “стихи этого периода практически лишены тропов, однако они не становятся ни проще, ни примитивнее. В них изображено реальное столкновение ада и рая с повседневностью обыкновенного человека, и эта реальность не нуждается в украшательстве. Самые трагичные и, можно сказать, страшные стихотворения Игоря Меламеда – это точный, нисколько не приукрашенный отчёт о том, что происходит в душе человека, переживающего телесные мукиˮ [3]. То же самое можно было бы сказать и о последнем цикле Г. Иванова, простота и физиологичность которого перерастают поэзию и приближаются к документу. В то же время необходимо отметить, что начала подобной поэтики проявляются в стихах Меламеда еще более раннего периода – как, например, в стихотворении “Больницаˮ 1986 г., посвященном Ирине Хроловой (текст приводится не полностью):
38 Если всё-таки выживем мы, если всё-таки ангел небесный наши жизни отмолит у тьмы, остановит, безумных, над бездной…
39 Если только мой голос живой, если всё, что сейчас говорю я, не уносится вместе с тобой в беспросветную ночь мировую… [9, с. 72]
40 Если провести параллель с творчеством Г. Иванова, вспоминаются следующие стихи: Если все, для чего мы росли, / И скучали, и плакали оба, / Будет кончено горстью земли / О поверхность соснового гроба…ˮ [13, с. 501]; Опускайся на дно мирового тумана, / В непроглядную ночь мировой пустотыˮ [13, с. 515].
41 Но не только к “Посмертному дневникуˮ апеллирует Меламед при обращении к опыту Г. Иванова. Содержатся в его лирике и отсылки к текстам из более ранних сборников – как, например, в последнем катрене стихотворения 1981 г.:
42 Я выйду с вещами на маленький дворик, Дождливое утро задышит озоном. Прощай, моя радость. Прощай, моё горе. Я выписан в мир безнадёжно спасённым [9, с. 200].
43 Характерное оксюморонное сочетание безнадежности и освобождения встречается и в стихотворении Г. Иванова из “Портрета без сходстваˮ:
44 Вот я иду по осеннему полю, Все, как всегда, и другое, чем прежде: Точно меня отпустили на волю И отказали в последней надежде [13, с. 320].
45 Если герой Меламеда испытывает освобождение от любви (и, соответственно, от сопряженных с ней страданий, вследствие чего называет свое освобождение все же спасениемˮ), то первопричиной настроения героя Иванова, по-видимому, послужила эмиграция.
46 Если согласиться вслед за Н.В. Павлович, что образ представляет собой в том числе и “то, что несет смысл и вне данного текста, имеет историю, прототипы, и отсюда пояснение значения образа на основе его аналогов в прошломˮ [20, с. 27], поскольку “каждый образ существует в языке не сам по себе, а в ряду других – внешне, возможно, различных, но в глубинном смысле сходных образов – и вместе с ними реализует некий общий для них смысловой инвариант, т.е. модель, или парадигмуˮ [там же], можно постараться очертить круг образов и мотивов, общих для данных поэтов и потому являющихся возможным доказательством того, что в поэзии И. Меламед во многом выступает “наследникомˮ Г. Иванова. “Универсальную топологиюˮ стихотворений И. Меламеда Д. Бак определяет следующим образом: “бессонница в морозную ночь, снегопад, боль одиночества, оставленности, тёплое объятье родного человека на мировом холоде, которое обречено на умираниеˮ [7, с. 11]. Даже из данного перечня можно выделить круг тем, близких и Г. Иванову: умирание, обреченность, оставленность (в т.ч. и Богом), снег, мировой холод… Отмечает исследователь и связь поэта с экзистенциализмом: “Здесь уже человек как таковой, не наделенный конкретной и уникальной земной биографией, страдает от заброшенности в одиночество, в отсутствие высшего, абсолютного тепла и дружеского вспомоществованияˮ [7, с. 12].
47 Сопоставив тексты стихотворений обоих поэтов, можно отметить общность их мотивной структуры и выделить целый ряд ключевых и общих для них образов, тем и мотивов. К таковым относятся музыка, смерть (и семантически связанные с ней умирание, кладбище, а также ее мифологемы – ладья, отплытие), боль, снег, свет (и его разновидности сиянье / мерцанье), звезда, пустота. Для лирических героев обоих поэтов часто характерны отчаяние, богоборчество, экзистенциальность сознания, катастрофичность мироощущения. Для выражения их состояний поэты прибегают к символике одних и тех же цветов – синий и черный. Наиболее значимыми в русской литературе фигурами для Г. Иванова и И. Меламеда выступают Пушкин, Лермонтов и Тютчев. Оба обращаются к локусу Парижа – однако если у Г. Иванова он осознается как место вынужденной эмиграции (…И вот я принесен теченьем – / В парижский пригород, сюда, / Где мальчик огород копает…ˮ [13, с. 404]), то для Меламеда Париж выступает неким идеальным топосом недостижимого счастья (ничего не поделаешь, не воссоздашь / этот хрип электрички, горящий мираж / золотого Парижа по Рижской дорогеˮ [9, с. 235]). В отношении поэтики в стихах Иванова и Меламеда можно также выделить общие характерные черты: это фрагментарность, склонность к автоцитации и автодиалогу.
48 Исследователь И.А. Тарасова, составившая “Словарь ключевых слов поэзии Георгия Ивановаˮ и определившая его задачу как попытку “представить в словарной форме ядро идиостиля Г. Иванова, выражающее основные категории авторского сознанияˮ [21, с. 5], объясняет, по какому принципу был совершен отбор тех или иных лексем: “претенденты на вхождение в Словарь подвергаются ярким индивидуально-авторским семантическим преобразованиям…, переосмысливаются в плане традиционно-поэтической символики…, являются центрами семантико-ассоциативных полей, то есть обладают не только идиостилевыми, но и тезаурообразующими свойствамиˮ [21, с. 4]. Как следует из данного словаря, одним из наиболее ярких индивидуально-авторских преобразований Ивановым традиционных поэтических образов стало наделение их танатологической семантикой.
49 Согласно Словарю, символами смерти в поэзии Г. Иванова становятся такие слова, как черный, звезда, снег, музыка, сиянье, ночь, закат, тьма, роза, омела, черно-рыжая страница, стена, дверь, забор [21, с. 165]. Большинство из отмеченных исследователем лексем наделяются семантикой смерти и в поэзии Игоря Меламеда. С учетом рассмотренных выше цитат и отсылок к творчеству Г. Иванова данное обстоятельство позволяет сделать однозначный вывод об их генезисе.
50 Смерть занимает центральное положение в мотивной структуре лирики обоих поэтов. Это и рефлексия по поводу собственной будущей смерти – иногда принимающая вид констатации данной смерти как уже совершившейся, – и насыщенность практически всех центральных образов танатологической семантикой. В случае И. Меламеда стоит отметить и стихотворения-некрологи, составляющие значительный пласт его поэзии (“Памяти мамы. Два стихотворенияˮ, “Памяти отцаˮ, “Памяти Арсения Тарковскогоˮ, “Памяти Евгения Блажеевскогоˮ, “Триптихˮ, “…И о тебе не плачу потому…ˮ, “Повсюду смерть, и смерть, и смерть, и смерть…ˮ, “В своём углу ты всем бывала рада…ˮ, “Ангел кроткий, ангел нежный…ˮ и др.).
51 Как и у Г. Иванова, у Меламеда музыка часто становится символом смерти, при этом она олицетворяется, наделяется чертами живого существа. По словам А.Л. Василевской, “сопоставление с существом понятий из разделов “Пространствоˮ, “Звукˮ является оригинальной чертой поэзии Иванова, отличающей ее от общепоэтической традиции и от особенностей образных систем Ахматовой и Гумилеваˮ [22, с. 19]. В стихах Иванова и Меламеда музыка иногда изображается как некое смертоносное начало, убивающее лирического героя-поэта, отнимающее у него жизнь взамен созданных произведений: …И сладким ядом вновь она вольётся в уши. / Желанною змеёй твою ужалит тишь. / В глухонемую ночь она тебя задушит, / чтоб выжить ей самой. И ты ей всё простишьˮ [9, с. 67]; …Я верю не в непобедимость зла, / А только в неизбежность пораженья. / Не в музыку, что жизнь мою сожгла, / А в пепел, что остался от сожженьяˮ [13, с. 321].
52 Звезда в поэтическом идиолекте Г. Иванова также представляет собой “символ смертиˮ [21, с. 86] и одновременно с этим “символ вечности и бессмертия (только мн.)ˮ [21, с. 88]. И. Меламед перенимает данный образ. Интересно он преломляется в следующем стихотворении 1983 г., где словно раскрывается в развитии сам процесс переосмысления образа звезды, предпринятый Г. Ивановым: …И, томимый неясной тоской, / убедит себя в поезде каждый, / что рождён под счастливой звездой, / уберёгшей его не однажды. / Но холодная эта звезда, / как раскрытая страшная тайна, / воссияет на небе, когда / ни один не спасётся случайно…ˮ [9, с. 37–38]. В стихотворении раскрывается мотив предательства со стороны звезды, в поэзии Г. Иванова также нашедший свое отражение: Как звезда, что мне светила, / Путеводно предала, / Предала и утопила / В Средиземных волнах злаˮ [13, с. 583]. В другом стихотворении Иванова, также из “Посмертного дневникаˮ, лирический герой слышит, как звезда пророчит ему гибель: …И слышу, как в небе по азбуке Морзе / Звезда выкликает звезду, / И мне – а не ей – обещает бедуˮ [13, с. 568].
53 Как было отмечено выше, поэзия Г. Иванова и И. Меламеда тяготеет к автодиалогу. При этом речь, обращенную к себе самому, поэты иногда выделяют графически, заключая ее в скобки:
54 …Бедная женщина, как же я так?.. (Остановись, отдышись, покури. Рифму ищи, сам с собой говори. С ритма сбивайся, спички ломай. Плачь. Вспоминай. Умирай.) Господи, я не прошу ничего! – Только её из ребра моего вновь, умоляю Тебя, сотвори!.. (Остановись, отдышись, покури.) [9, с. 52]
55 Здесь уместно вспомнить одно из самых известных стихотворений Г. Иванова, где внутреннюю речь лирического героя, обращенную к самому себе, поэт также передает в скобках:
56 Синеватое облако (Холодок у виска) Синеватое облако И еще облака... [13, с. 288]
57 Как было рассмотрено выше, снег в поэзии Г. Иванова также часто ассоциируется со смертью. При этом, по замечанию исследователей, он одновременно может выступать как “атрибут вечностиˮ [21, с. 181], “знак Россииˮ [21, с. 180] и “символ ее трагической судьбыˮ [21, с. 181]. Последние две коннотации у лексемы снег в поэзии И. Меламеда отсутствуют, однако первые две присутствуют неизменно – как, например, в следующем стихотворении: «…И в эту полночь звёздного наркоза / нам будут сниться белые стрекозы / на чёрных обессилевших цветах, / и белый врач из тёмной сказки детской / с улыбкою мальчишеской и дерзкой / на узких, словно лодочка, губах. / Моя рука во тьме меня разбудит. / Зачем, зачем душа моя забудет, / и в памяти исчезнет без следа, / как снег дрожал, как дерево искрилось? / И лишь – Вечор, ты помнишь, вьюга злиласьˮ – / как снегопад посмертно, навсегда» [9, с. 228]. В стихотворении преломляется сразу несколько символов поэзии Г. Иванова, семантически связанных со смертью: снег, ночь, тьма, черные цветы, звезды (у Меламеда проявившиеся в виде “звездного наркозаˮ), лодка, синонимичная ладье – мифологеме, также наделенной танатологическим смыслом. Примечательно, что Меламед апеллирует к стихотворению Пушкина, в художественной системе Иванова также ассоциирующегося со смертью на снегу (И над Невой закат не догорал, / И Пушкин на снегу не умирал…ˮ [13, с. 299]; Александр Сергеевич, вам пришлось ведь тоже / Захлебнуться горем, злиться, презирать, / Вам пришлось ведь тоже трудно умиратьˮ [13, с. 553]).
58 В другом произведении Меламеда “Бессонницаˮ, состоящем из четырех стихотворений, снег и смерть оказываются контекстными синонимами: …и вслед за ним искусство / уходит прочь из комнаты моей / на снег, на смерть – сродни пустому звукуˮ [9, с. 35]. В этом же тексте герой сопоставляет хлопья снега с землей, которой засыпают могилу: Уже не хлопья в окна бьют, как мяч, / А чёрные кладбищенские комьяˮ [там же]. В финальных строках тетраптиха поэт также прибегает к танатологическому сравнению: И снег летит, как поезд под откос, / своим ночным крушеньем наслаждаясь…ˮ [9, с. 36].
59 Черный цвет, выступающий у Г. Иванова “символом смертиˮ [21, с. 200] и “знаком вечностиˮ [21, с. 202], у И. Меламеда приобретает те же самые коннотации: …и вознесёшься к белым облакам / иль поплывёшь по чёрным водам Стиксаˮ [9, с. 61]. Показательно название его сборника “В чёрном раюˮ, изданного в 1998 г., и одноименного триптиха. Словно развивая эстетику Иванова в том направлении, в каком не успел это сделать поэт-эмигрант, в одном из стихотворений Меламед создает оксюморонное сочетание “черное сияниеˮ: Это, моё тошнотворное / преображая жильё, – / непостижимое, чёрное / льётся сиянье твоёˮ [9, с. 89]. В художественном мире Иванова сияние также оказывается символом смерти и вечности [21, с. 155].
60 Наряду с черным, синий цвет в художественной системе Г. Иванова также имеет значения “символ вечностиˮ [21, с. 147] и “символ смертиˮ [21, с. 148]. То же самое относится и к цветовой символике стихотворений И. Меламеда, причем, как и у Г. Иванова, синий и черный в его текстах иногда работают в комплексе3. Так происходит и в рассмотренном выше стихотворении из триптиха “Городские ямбыˮ: И падает холодный отблеск синий / на нашу жизнь, на всё, что мы любили. / И медленно ложится чёрный иней / на парапеты и автомобилиˮ [9, с. 124]. Отстраненное восприятие героем собственной жизни и глагол “любилиˮ в прошедшем времени наводят на мысль о его вненаходимости по отношению к земной реальности. По-видимому, синий и черный в данном тексте также соотносятся со смертью и вечностью. Впрочем, нужно признать, что обращение к синему цвету в стихах И. Меламеда, в отличие от творчества Г. Иванова, является редкостью.
3. Данная особенность наглядно передана в оформлении обложки книги стихов “Воздаяниеˮ, изданной в 2010 г. издательством “Воймегаˮ.
61 Как и для позднего творчества Г. Иванова, для лирики И. Меламеда характерен жанр молитвы – в той разновидности, в какой он возникает еще в поэзии З. Гиппиус, у которой, по словам Л.А. Колобаевой, лирическая молитва превращается в “диалог, даже спор с Богомˮ [23, с. 49]. По-видимому, именно в ее стихах в русской поэзии ХХ века Богу впервые предъявляются “упрек в бессилииˮ [23, с. 44] и “обвинениеˮ в ощущении человеком собственного онтологического сиротства в момент гибели [там же].
62 Лирика Г. Иванова содержит множество примеров подобного мироощущения. В стихотворении “Не станет ни Европы, ни Америки…ˮ Бог перифрастически определяется как “Тот, кто мог помочь и не помогˮ человечеству во время атомного взрыва – и потому остается “в предвечном одиночествеˮ [13, с. 427]. В другом стихотворении Богу предлагается “не робетьˮ и “размозжитьˮ мир “одним ударомˮ, поскольку все в нем – даже “мука и музыка землиˮ – оказывается бессмысленным [13, с. 428]. Хотя отмеченные стихотворения Иванова перекликаются с лирикой З. Гиппиус, богоборческий пафос и экзистенциалистский протест некоторых стихотворений Меламеда, по-видимому, восходят к художественному опыту Иванова, чей авторитет для него, как следует из критических статей, был непререкаем.
63 К стихотворению Г. Иванова “Не станет ни Европы, ни Америки…ˮ, очевидно, восходит следующий текст И. Меламеда 1999 г.:
64 И лёд на полыхающем виске, и пламень за картонною стеною… И если всё висит на волоске – не мучь меня, но сжалься надо мною.
65 И камень, что летит наискосок, и пламень, обрывающий молитву… И Тот, Кто держит тонкий волосок, другой рукой уже заносит бритву [9, с. 134].
66 На преемственность по отношению к стихотворению Г. Иванова указывает сходный перифрастический оборот, начинающийся со слов Тот, Кто…ˮ (но Меламед, в отличие от Иванова, пишет с прописной буквы и местоимение кто). Как и в тексте Иванова, данная строка начинается с союза и. Стихотворение Меламеда написано в характерной для Иванова (и берущей начало, видимо, в творчестве Тютчева) манере, когда текст не имеет четко обозначенного начала, а словно продолжает уже начатую речь. Присущая поэзии Г. Иванова фрагментарность, таким образом, находит в лирике И. Меламеда свое непосредственное продолжение. Со вторым рассмотренным выше текстом Г. Иванова стихотворение сближает желание лирического героя ускорить приближение собственной смерти, так как одна мысль о ней наполняет его ужасом и ощущением бессмысленности бытия. Как и многие другие стихотворения И. Меламеда, данный текст пронизан “чувством катастрофыˮ [24, с. 3], свойственным Г. Иванову в эмиграции.
67 Таким образом, лирика И. Меламеда содержит множество творчески переосмысленных цитат, интонаций, образов и мотивов, характерных для позднего Г. Иванова, а статьи и эссе свидетельствуют о глубинном мировоззренческом и эстетическом “родствеˮ с ним. Для обоих поэтов оказалось первостепенным обращение к танатологической образности, посредством которой им удалось передать неизбывный трагизм человеческого бытия. Хотя катастрофичность мироощущения Г. Иванова во многом была обусловлена поворотами истории первой половины ХХ в., а настроения лирики И. Меламеда – исключительно личными событиями его жизни (потеря близких, травма позвоночника, болезненные ощущения), – их художественные системы оказались чрезвычайно созвучными. Поэзия Г. Иванова становится для Меламеда не только “доказательством бытия Богаˮ и воплощением той совершенной гармонии, которая возникает благодаря подлинному вдохновению, но и примером того, как можно увидеть небесный свет из “черного туннеляˮ отчаяния. В последние годы жизни И. Меламед увидит этот свет сам и запечатлеет его в собственной лирике.

References

1. Kravcov, K.P. Uroki Igorya Melameda [Igor Melamed’s Lessons]. Kul'turnaya ehvolyuciya [Ñultural Evolution]. Available at: http://yarcenter.ru/blogs/konstantin-kravtsov/uroki-igorya-melameda/. (In Russ.)

2. Kulle, V.A. Sushchestvo poehzii [A Poetry’s Essence]. Svoj variant [Own Alternative]. Available at: http://mspu.org.ua/recense/2162-sushhestvo-poyezii.html. (In Russ.)

3. Ivanova, E.A. Poeht katastroficheskogo soznaniya. Pamyati Igorya Melameda [The Poet of Catastrophic Consciousness. In Memory of Igor’ Melamed]. Prosodia, 2015. Vol. 3. Available at: http://prosodia.ru/?p=1174. (In Russ.)

4. Skvorcov, A.E. Netolerantnaya ehstetika (Igor Melamed. O poehzii i poehtah) [Intolerant Aesthetics. (Igor Melamed. On Poetry and Poets)]. Novyj mir [The New World], 2015. Vol. 5. Available at: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2015/5/15skv-pr.html. (In Russ.)

5. Ivanov, G.V. Izbrannye pis'ma raznyh let. Pod red. L.M. Surisa [Collected Letters of Different Years. Suris, L.M., Ed.]. Moscow, Berlin, Direkt-Media Publ., 2016. 237 p. (In Russ.)

6. Krejd, V.P. Georgij Ivanov [Georgy Ivanov]. Moscow, Molodaya gvardiya Publ., 2007. 430 p. (In Russ.)

7. Bak, D.P. “Pozhiznennoe detstvo?. Poehziya i pravda Igorya Melameda [Lifelong Childhood. The Poetry and the Truth of Igor Melamed]. Melamed, I.S. Arfa serafima: Stihotvoreniya i perevody [Seraph’s Harp. Lyrics and Translations]. Moscow, OGI Publ., 2015, pp. 5–27. (In Russ.)

8. Melamed, I.S. O poehzii i poehtah: EHsse i stat'i [On Poetry and Poets: Essays and Articles]. Moscow, OGI Publ., 2014. 204 p. (In Russ.)

9. Melamed, I.S. Arfa serafima: Stihotvoreniya i perevody [Seraph’s Harp. Lyrics and Translations]. Moscow, OGI Publ., 2015. 380 p. (In Russ.)

10. Aryev, A.Yu. Zhizn' Georgiya Ivanova. Dokumental'noe povestvovanie [Georgy Ivanov’s Life. Documentary Narrative]. St. Petersburg, ZAO Zhurnal “Zvezda” Publ., 2009. 488 p. (In Russ.)

11. Fomenko, I.V. Citata [Quote]. Vvedenie v literaturovedenie: uchebnik dlya stud. vyssh. ucheb. zavedenij. Pod red. L.V. Chernec [Introduction in Literary Studies. Chernec, L.V., Ed.]. Moscow, Izdatel'skij centr “Akademiya? Publ., 2010, pp. 506–517. (In Russ.)

12. Nalegach, N.V. I. Annenskij i russkaya poehziya 19 veka: avtoref. dis. … doktora filol. nauk [Annensky and Russian Poetry of the 19th Century]. Kemerovo, 2013. 41 p. (In Russ.)

13. Ivanov, G.V. Sobr. soch.: V 3 t. [Collected Works: in 3 Vols.]. Moscow, Soglasie Publ., 1994, Vol. 1. 656 p. (In Russ.)

14. Bakhtin, M.M. Problemy poehtiki Dostoevskogo [Problems of Dostoyevsky’s Poetics]. St. Petersburg, Azbuka, Azbuka-Attikus Publ., 2017. 416 p. (In Russ.)

15. Fateeva, N.A. Avtokommunikaciya kak sposob razvertyvaniya liricheskogo teksta [Autocommunication as a Way of a Lyric Text’s Expansion]. Filologicheskie nauki [Philological Sciences], 1995, Vol. 2, pp. 53–63. (In Russ.)

16. Eliot, T.S. Naznachenie poehzii. Stat'i o literature. Perevod s anglijskogo [T.S. Eliot. The Use of Poetry. Articles about Literature. Translated]. Kiev, AirLand Publ.; Moscow, ZAO “Sovershenstvo? Publ., 1996. 352 p. (In Russ.)

17. Yakobson, R.O. Raboty po poehtike [Works on Poetics]. Moscow, Progress Publ., 1987. 464 p. (In Russ.)

18. Bol'shoj tolkovyj slovar' russkogo yazyka. Pod red. D.N. Ushakova [Russian Definition Dictionary. Ushakov, D.N., Ed.]. Moscow, OOO “Izdatel'stvo AST?, OOO “Izdatel'stvo Astrel'? Publ., 2004. 1268 p. (In Russ.)

19. Tarasova, I.A. Poehticheskoe slovo Georgiya Ivanova v leksikograficheskom predstavlenii [Georgy Ivanov’s Poetic Word in Lexicographical View]. G.V. Ivanov: Materialy i issledovaniya: 1894 – 1958: Mezhdunarodnaya nauchnaya konferenciya [Ivanov, G.V.: Materials and Research: International Science Conference]. Moscow, Izd-vo Literaturnogo instituta im. A.M. Gor'kogo Publ., 2011, pp. 55–65. (In Russ.)

20. Pavlovich, N.V. Slovar' poehticheskih obrazov: Na materiale russkoj hudozhestvennoj literatury XVIII–XX vekov. V 2 t. [Poetic Images’ Thesaurus: on the Materials of Russian Fiction of the 18th, 19th and 20th Centuries: in 2 Vols. Vol. 1]. Moscow, Editorial URSS Publ., 2007. 848 p. (In Russ.)

21. Tarasova, I.A. Slovar' klyuchevyh slov poehzii Georgiya Ivanova [Keywords of Georgy Ivanov’s Poetry: Thesaurus]. Saratov, Izdatel'skij centr “Nauka? Publ., 2008. 208 p. (In Russ.)

22. Vasilevskaya, A.L. Semanticheskaya struktura poehzii Georgiya Ivanova: tematika i obraznyj mir: avtoref. dis. … kand. filol. nauk [Semantic Structure of Georgy Ivanov’s Poetry: Topics and Imaginative World]. Smolensk, 2008. 24 p. (In Russ.)

23. Kolobaeva, L.A. Russkij simvolizm [Russian Symbolism]. Moscow, Izd-vo Mosk. un-ta Publ., 2000. 296 p. (In Russ.)

24. Gapeenkova, M.Yu. Tragizm mirooshchushcheniya v ehmigrantskoj poehzii Georgiya Ivanova: avtoref. dis. ... kand. filol. nauk [Tragicalness of Mental Outlook in Georgy Ivanov’s Emigre Poetry]. Nizhniy Novgorod, 2006. 16 p. (In Russ.)